Ветер не трогал легкие занавески, солнце не заглядывало в золотистый полумрак детской комнаты, птицы отлетели прочь от дома и выводили звонкие рулады где-то на другой стороне дома, даже кот, чернющий добродушный мохнатый ком, забыл про свои урчащие песни, а Маришка проснулась. Ни один каре-зеленый глазик не приоткрылся, не дрогнула ручка, не шевельнулась ножка, только дыхание сбилось и спрятался под одеяло большой пальчик оголившейся ноги. Маришка прислушивалась.

Ей нравилось просыпаться, когда мамы нет в комнате. Лежать и слушать, как она на кухне готовит еду – осторожно скрепят кастрюли, гулко гудит кран, весело льется вода и слышно добродушное смешливое ворчание: мама воспитывает кота, который уже успел сбежать к ней на кухню и сейчас путается в ногах, привлекая внимание к своей пустой миске.

Маришке нравилась эта игра. Тихо выбралась она из кроватки, осторожно стянула со стульчика платье, натянула носочки и побежала на кухню. Она знала, что кот дал понять маме о ее пробуждении. И мама знала, что дочка ее раскусила, но так они играли всегда – Маришка прибегала на кухню и неожиданно выскакивала из-за угла, а мама изображала удивление, а потом, не выдержав, начинала смеяться, поднимала дочку высоко-высоко на вытянутых руках и целовала ее разгоряченные ото сна щечки.

Двадцать лет назад, когда мама Маришки была такой же маленькой девочкой, еще не умея играть в куклы, она отлично знала правила этой игры. Каждое утро, как только на кухне включались кран и позывные радио «Маяк», она открывала глаза и слушала, как отец тихо насвистывал песню про платьице, цветок и какой-то золотистый шелк. Ей нравилась эта песня – песня, четыре строчки которой (больше отец слов не знал) были утренним гимном, символом наступающего утра, позывными для вечной игры, правила которой известны каждому ребенку…